Сайт памяти великого композитора А.К. Глазунова

— Хочу я так. Не вбегает он на сцену. Можно?

—   Ну почему же нельзя.

— Фарлаф лежит во рву, то есть я лежу и убедил себя, что давно лежу и вылезти страшно, ой, как страшно! И когда занавес пошел — на сце­не ни-ни, ни души, и вдруг из рва часть трусливой, испуганной морды, еще и еще, и вдруг вся голова, а затем сам целиком, вот вытянулся…

Федор Иванович спрятался за стул и стал по­степенно выглядывать из-за него. Когда же он по­казался весь — Шаляпина в комнате не было,  а стоял гигантский верзила, сам себя напугавший. И Глазунов сел за рояль, и «Фарлаф», все еще трусливо оглядываясь на воображаемый «ров», за­пел:

Я весь дрожу, и если бы не ров,

Куда я спрятался поспешно, не уцелеть бы мне!

В порыве радостной восторженности Стасов то­же вытянулся перед Шаляпиными во весь богатыр­ский рост и поцеловал его.

—  Ну, уж бесконечно умнее, тоньше и вкуснее, чем у Петрова!

Тогда обрадованный певец стал показывать дальше — сцену Фарлафа с Наиной. Мгновенно преображаясь, то худея и как-то сморщиваясь, то снова вырастая в колоссального верзилу, Шаля­пин исполнял и партию Наины, и партию Фарла­фа. Когда же Наина исчезла, посулив близкую и легкую победу, чувствовалось, что Фарлаф, все еще испуганный, видит «страшную старушку». Вдруг обрадовался: нет! И чтобы убедиться в этом, сперва пощупал ногой место исчезновения Наины, потом с торжеством наступил на него всей тяжестью своей фигуры, и тогда началось его зна­менитое:

Близок уж час торжества моего.

—Нет, господа, — заявил Шаляпин, пропев и показав всю сцену. — Нам теперь музыки надо. Петь до смерти хочется.

—А доктор что скажет, — шутливо удивляется Стасов. — Ведь не велел, строго запретил…

—Пускай, пускай, теперь нам музыки надо. — И Шаляпин направился к роялю. Его лицо стало вдохновенным и строгий. Он ждал вступления, и Глазунов заиграл «Дубинушку».

Расходиться начали только в третьей часу. Ночь была теплая и влажная. Звезды, переменив место, стали светить еще ярче. Но теперь это не

вызывало грусти. Сегодня уже никому человек и мог показаться песчинкой, даже в сравнении со сверкающими, вечными звездами.

Глазунов подумал о «Пасторальной». Торжественный финал симфонии с его энергичными фанфарами и богатырской мощью оправдан и неизбежен. Вот почему темы предыдущих частей симфонии, то игриво-беззаботные, то скорбно – философские, появляясь в финале, изменяют свой лик, подчиняясь все нарастающему и ширящемуся ликованию.

У крыльца ждал возница. Александр Константинович снова взобрался в коляску. Удобно yстраиваясь на сидении, он думал:

— Молодец Федор! Ведь совсем недавно пел как все, пока его вот на таком же вечере у Стасова кто-то не спросил: «Да ты понимаешь, что поешь?» И с тех пор как вырос! А Стасов! Что за великолепный старик! И всегда вытянет музыку. Не хочется, совсем не хочется играть, а заиграй Сердце радуется, когда он слушает.